В театре «АнтиМиры» (Антреприза Миронова) прошла премьера моноспектакля по пьесе Сэмюэла Беккета «Последняя запись Креппа» И вновь разговор со зрителем - тет-а-тет. Разговор, в котором больше многозначительных пауз, мимических движений, смеха, нежели реплик. А впрочем, это даже больше разговор персонажа Владислава Миронова с самим собой, который возвращается к себе зрелому, будучи уже немощным одиноким стариком.
Вернуться к себе, к Креппу... А как это возможно? Воспоминания дарят нам наша память или же друзья и близкие - свидетели тех или иных событий. Что касается первого, то на старости лет заметны значительные провалы, относительно второго - персонаж пьесы Беккета необыкновенно одинок. Его окружают лишь коробка с мусором, разбросанные по полу перед этим нещадно разорванные бумаги, коробки с катушками и проигрыватель, благодаря которому слышен голос, повествующий о том, что происходило в жизни персонажа.«...Мы не шевелились, но все шевелилось под нами» - эту фразу на ленте Крепп перематывает назад и включает вновь. Это воспоминания об ушедшей любви. Речь идет о мимолетных мгновениях близости с той, что могла составить счастье всей жизни. Но голос доносит из проигрывателя интонации некоторого пренебрежения, будто скрывая нотки сожаления. Вероятно, тогда, в прошлом, которое в момент счастья было настоящим, не удалось сберечь нечто очень важное. И отчетливо слышен громкий смех повесы, записанный на ленту, которому вторит приглушенный старческий смех Креппа, что доживает свой век.
Периодически на заднем плане появляется образ той самой то ли девушки, а то ли видения. Она сбрасывает с плеч белоснежное платье, оголяя спину... Старик Крепп даже танцует с видением, целуя ему руки. И еще одна деталь - на сцене появляется желтый теннисный мячик, который также напоминает о счастливых моментах, проведенных с той, имени которой голос на ленте не произносит ни разу. Мячик ударяется об пол несколько раз, словно отсчитывая секунды. Просто часы самого Креппа, изредка доставаемые им из кармана, не ходят. В финале пьесы старик и вовсе встает на колени, чтобы дотянуться за этим мячом. Он берет его в обе руки и, поднимаясь с колен, прижимает к губам, шепча: «Я мог бы быть счастлив»...
О чем эта пьеса, сказать однозначно непросто. Утверждать, что об утраченных мгновениях любви - слишком банально и просто для Беккета. Он никогда не был замечен в особом сочувствии к человеку вообще, а к его чувствам и подавно. Он был нейтрален. Ведь с точки зрения экзистенциалистов (а Беккет разделял именно это течение), человек потому и не поддается научному определению, поскольку первоначально ничего собой не представляет, он изначально лишен какой-либо природы, определяющей его индивидуальное, личностное бытие. И вот самое главное наблюдение - человек станет человеком лишь позже. Исходя из этой философии можно вернуться к пьесе и предположить, что она об обращении Креппа к своему прежнему «Я», энергичному, молодому. И его, в чем и состоит трагедия, одинокий и немощный старик не принимает и не понимает.
Надо отдать должное Владиславу Миронову, который смог отразить в мимике и жестах то несогласие старика Креппа с его прошлым «Я». Он с ним ругался, ссорился, чертыхался то и дело. Кто-то подумает, что многовато пауз или маловато деталей, однако главное было - показать то противоречие и несхожесть во взглядах человека, голос которого доносится с катушки, и того, что внимательно слушает... Несмотря на то, что это один и тот же Крепп.
Впрочем, каждый имеет право на свои ощущения, на разговор со своим собственным «Я», на ссоры и несогласие. Как говорил Иосиф Бродский: «Не следует надеяться, что на пленке, отснятой в темноте, проявятся новые образы. И все же можно упрекать пленку, отснятую при свете жизни, за недостающие кадры».