Путевые впечатления молодого славянофила

Напомним, жанр главного своего сочинения сам автор определил как «путевые впечатления». А получил их он, судя по всему, во время совместного путешествия по российской провинции с художником Григорием Гагариным, за племянника которого позже выдал одну из своих дочерей. Впрочем, и по долгу службы в министерстве внутренних дел насмотрелся он немало. «Вот моя жизнь... большая дорога, по которой часто приходится ездить в тележке», - писал он в этот период в письме другу.
Итак, Иван Васильевич ‑ молодой славянофил, вернувшийся из длительного турне по Европе, где «отчизнолюбие загорелось в нем бурным пламенем», решает познакомиться с бытом и нравами русского народа поближе и пускается в путешествие из Москвы в Казань в компании соседа, 50-летнего казанского помещика Василия Ивановича. Едут они в тарантасе.
Уже предвкушение встречи с Владимиром романтика Ивана Васильевича и прагматика Василия Ивановича рисует нам картину двоякую.
- Столица древней Руси.
- Порядочный трактир.
- Золотые ворота.
- Только дорого дерут.
Впрочем, ожидания обманут и того, и другого. Обед будет смешной пародией на французскую кухню, а гостиничный номер ‑ комнатой без кроватей.
«- Я думаю, какая для меня в том польза, что здесь потолок исписан разными цветочками, персиками и амурами, а на стенах большие уродливые зеркала, в которые никогда никому глядеться не хотелось. Гостиница, кажется, для приезжающих, а о приезжающих никто не заботится. Не лучше ли бы, например, иметь просто чистую комнату без малейшей претензии на грязное щегольство, но где была бы теплая кровать с хорошим бельем и без тараканов; не лучше ли бы было иметь здоровый, чистый, хотя нехитрый русский стол, чем подавать соусы патиша, потчевать полушампанским и укладывать людей на сено, да еще с кошками?
‑ Правда ваша, - сказал Василий Иванович. ‑ По-моему, хороший постоялый двор лучше всех этих трактиров на немецкий манер».
Русская старина для Ивана Васильевича тоже осталась непостижимой.
«Прежде всего он отправился в книжную лавку и, полагая, что у нас, как за границей, ученость продается задешево, потребовал "указателя городских древностей и достопримечательностей". На такое требование книгопродавец предложил ему новый перевод "Монфермельской молочницы", сочинение Поль де Кока, важнейшую, по его словам, книгу, а если не угодно, так "Пещеру разбойников", "Кровавое привидение" и прочие ужасы новейшей русской словесности.
Не удовлетворенный таким заменом, Иван Васильевич потребовал по крайней мере "Виды губернского города". На это книгопродавец отвечал, что виды у него точно есть, и что он их дешево уступит, и что ими останутся довольны, но только они изображают не Владимир, а Царьград. Иван Васильевич пожал плечами и вышел из лавки».
В отсутствие путеводителя Ивану Васильевичу не удалось погрузиться в атмосферу древней столицы. Так и промаялся он среди наших белокаменных памятников.
«Бедный Иван Васильевич пошел осматривать город без руководства и невольно изумился своему глубокому невежеству. Даром что он читал некогда историю, но он ничего твердого и определительного удержать из нее не мог. В голове его был какой-то туманный хаос ‑ имена без образов, образы без цвета. Он припомнил и Мономаха, и Всеволода, и Боголюбского, и Александра Невского, и удельное время, и набеги татар, но припомнил, как школьник твердит свой урок. Как они тут жили? Что тут делалось? Кто может это теперь рассказать? Иван Васильевич осмотрел Золотые ворота с белыми стенами и зеленой крышкой, постоял у них, поглядел на них, потом опять постоял да поглядел и пошел далее. Золотые ворота ему ничего не сказали. Потом он пошел в церкви, сперва к Дмитриевской, где подивился необъяснимым иероглифам, потом в собор, помолился усердно, поклонился праху князей... но могилы остались для него закрыты и немы».
Понаблюдав за местными жителями - теми самыми чиновниками с перьями, дамами с зонтиками и господами в круглых шляпах, крикливыми торговцами в гостином дворе, - Иван Васильевич сделал грустный для себя вывод: «где нравы изменяются и отрезывают историю на две половины, прошедшее не составляет народных воспоминаний, а служит лишь загадкой для ученых».
Погруженный в размышления о том, что русская старина «не помещается в книжонке» и «не продается за двугривенный», Иван Васильевич отправляется на бульвар и задумчиво вглядывается в даль, «неопределенную и туманную, как судьба народов». Тут он встречает однокашника, который рисует ему социальный портрет губернского города.
«В каждом губернском городе есть губернатор. Не все губернаторы одинаковы: перед иным бегают квартальные, суетятся секретари, кланяются купцы и мещане, а дворяне дуются с некоторым страхом. Куда он ни явится, является шампанское, вино, любимое в губерниях, и все пьют с поклонами за многолетие отца губернии...
- Это дело обыкновенное, - заметил Иван Васильевич.
- Постой! Кроме губернатора, почти в каждом губернском городе есть и губернаторша. Губернаторша - лицо довольно странное. Она обыкновенно образована столичной жизнью и избалована губернским низкопоклонством. В первое время она приветлива и учтива; потом ей надоедают беспрерывные сплетни; она привыкает к угождениям и начинает их требовать. Тогда она окружает себя голодными дворянками, ссорится с вице-губернаторшей, хвастает Петербургом, презрительно относится о своем губернском круге и наконец навлекает на себя общее негодование до самого дня ее отъезда, в каковой день все забывается, все прощается, и ее провожают со слезами».
Приятель Ивана Васильевича дает характеристики всему владимирскому обществу, которое, по его наблюдениям, типично для любого губернского города России. Прокурор, по его словам, - «почти всегда человек холостой и завидный жених». Дворянский предводитель любит собак, помещики ‑ обыкновенно «скупые или промотавшиеся». У многочисленного чиновного сословия вообще особый уклад жизни - «жены ссорятся между собой на словах, а мужья на бумаге». Барышень во Владимире много, поэтому убежденному холостяку лучше сюда не соваться, предупреждает Ивана Васильевича товарищ, - насильно женят.
«Образ жизни довольно скучный. Размен церемонных визитов. Сплетни, карты, карты, сплетни... Иногда встречаешь доброе, радушное семейство, но чаще наталкиваешься на карикатурные ужимки, будто бы подражающие какому-то небывалому большому свету. Общих удовольствий почти нет. Зимой назначаются балы в собрании, но по какому-то странному жеманству на эти балы мало ездят, потому что никто не хочет приехать первым».
В течение всего пути Иван Васильевич анализирует впечатления не только от Владимира, но еще от Нижнего Новгорода и Казани, уездных и заштатных городов, от визита в цыганский табор, многочисленных встреч, много размышляет о судьбе России. И в конце концов снится ему сон, в котором тарантас превращается в птицу и несет его над преобразившейся родиной. И видит Иван Васильевич уютные чистые города (среди которых, вероятно, и Владимир), где нет нигде заборов вместо домов, разбитых стекол, развалин, растрескавшихся стен и грязных лавочек. Напротив, дома весело сияют чистотой, окна блестят, как зеркала, а фасады имеют «славянскую, народную, оригинальную наружность». И вот уж явно про Владимир: «Огромные гостиницы манили путешественников в свои чистые покои, а над золотыми куполами звучные колокола гудели благословением над братской семьей православных». А далее Иван Васильевич встречает знакомого, который прежде предпочитал жить за границей, а теперь путешествует по России
- У нас есть свой запад, свой восток, свой юг и свой север... Коли любишь путешествовать... так и тут своего во всю жизнь не объедешь, - произносит он весьма распространенную в наши дни фразу.
И только Иван Васильевич, глядя на эту идиллию, утвердился в мысли, что есть на земле счастье, как тарантас перевернулся.