Лихая година

Нечволодовка в 1942 году. Уже около пяти часов мы с братом сидим в болоте. Мне семь, Шурке - четыре года всего. Сюда нас в спешке привела баба Марина и приказала ждать ее прихода до ночи.
- Подальше от берега, в камыши, чтоб не видно было.
А сама незаметно скрылась в вишневых зарослях, так щедро цветших весной 1942 года.
Тихо забулькала болотная вода - то Шурка опять опустился в глубь болота до носа и выдохнул в него. Пришлось быстро поднять брата за плечи и пересадить на соседнюю камышовую кочку. Шурка проснулся, вяло улыбнулся и опять уснул. Я подмял бывшую его кочку под себя, притоптал ее ногами и почувствовал себя совершенно обессиленным. Все куда-то исчезло с моих глаз - и камыши, и вербы вокруг болота, и хаты на взгорье. И только взгляд белокурого обер-лейтенанта пронзительно сверлил меня колючим лучом. Я встрепенулся в который раз от страшного облика и посмотрел на брата - он еще не тонул.
Солнце медленно уходило за горизонт. Громадные вербы темнели. Заквакали лягушки. Мимо проплыла змея. Стал накрапывать дождь. Быстро наступала темнота.
- Витя, ты где? - услышал я тихий голос бабы Марины. Она украдкой бегала по берегу и звала меня. Я отозвался.
- Вылазьте! Я жду вас, - шепотом просила наша баба. И задрав подол, двинулась к нам, потом почти выбросила нас на берег.
- К Феньке, к дочке, в Соляникивку отнесу вас! - на ходу тихо сказала баба Марина.
Мы двинулись вдоль болота, сквозь заросли молодой лозы, по жгучей крапиве, удаляясь из нашего села в Соляникивку, глухую лесную деревню, чтобы там спрятаться от виселицы.
В глубоком подвале тети Фени, куда нас забросила баба Марина, закрыв нас крышкой и набросав на подвал кучу сена, я начал вспоминать...
...Было мрачное утро. Моросил дождь. Мы стояли на площади перед управой бургомистра. Вокруг суетились полицаи. Подкатил броневик, за ним - машина с немцами. К нам подошел высокий немец-офицер в идеальном мундире. Похлопывая стеком по своим блестящим сапогам, всматривался в каждого из нас. На его молодом лице выражалась брезгливость. Приблизившись к юноше в пилотке красноармейца, офицер ткнул его в грудь стеком так, что измученный болезнями, исхудавший до костей красноармеец попятился, падая. Его поддержала стоявшая рядом наша сельский врач. Красноармейца тут же скрутили солдаты и грубо бросили в грузовик.
Наша врач, девушка лет восемнадцати, обходила избы селян и просила для больного красноармейца какой-нибудь еды. Его оставили наши отступавшие войска как тяжелого и безнадежного. Но врач смогла его выходить. Он не умер ‑ но теперь-то его, наверное, убьют...
Офицер подошел к врачу, спросил:
- Узбек?
- Nein. Нет, - ответила девушка.
Немец улыбнулся. Он любовался девичьей красотой. Снова спросил:
- Jude? Еврейка?
Та ответила:
- Ja! Да!
Офицер побледнел. Он был в смятении. Но мозг, отравленный нацизмом, заставил его изречь:
- Weg! Прочь!
Врач ухватилась тонкими пальцами за мою ладонь и с силой сжала. Она прошептала:
- Запомни и отомсти. И стань врачом!..
...Мне много лет. Но до сего часа я вижу, как грубо бросили немцы в кузов машины ее, нашего врача, как грузовик увез на смерть солдата и девушку.
...Фашист подошел ко мне. Долго смотрел в мои глаза, видимо, потому, что они были, как и у него - голубые. Перевел взгляд на мою русую кудрявую голову. Улыбнулся, что-то вспоминая. Посмотрел на брата Шурку. Вновь улыбнулся. Подозвал полицая, что-то сказал ему. С той же улыбкой посмотрел на бабу Марину. Увидев такие же голубые глаза и русую голову, приказал:
- Повесить!
Наша бабушка вскрикнула:
- Лиха година, окаянный, за что?!
А я больше ничего не видел и не слышал. Тело все дрожало от страха смерти. Ручьем катился холодный пот. А в голове, словно гвоздь, торчала мысль: как же так? за что я должен умереть? а где же наш отец? где Бог, которому мы молились с бабой Мариной и утром, и вечером? почему они нас не спасают?
Помню только слова бабушки: «Чуй, бургомистр чертов, я скажу немцам, что твой сын комсомолец в подпольщиках, як моих повисышь! А батько их, Данько, вернется, тэбэ повисэ»...
Офицер со стеком ничего не понял, а бургомистр, дальний родственник бабы Марины, поспешно звал фашистов на завтрак в свою хату. Баба Марина приказала нам с братом бежать прятаться в болоте. И сама залезла на густую вербу, наблюдала за нами в болоте и за немцами, которые, напившись у бургомистра самогона, уехали в сторону Харькова...
...Прошли годы. Давно нет нашей бабушки Марины Николаевны. Умер и брат Александр. Прострадав всю жизнь от болей в суставах, застуженных в детстве в холодном нечволодовском болоте, он умер в расцвете лет от саркомы. Я же за 25 лет службы в армии от рядового поднялся до полковника - военного медика, боролся с болезнями наших воинов и на Дальнем Востоке, и в Венгрии, и в Африке.
Я еще живу. Стараюсь сохранить здоровье. Бываю и в санаториях. Люблю военный - в Ялте. Этот чудесный уголок Земли прекрасен особенно в августе-сентябре - среди теплой солнечной погоды вдруг заштормит море. Высоченные волны забрасывают морскую воду на набережную. Но к концу дня море успокаивается. И тогда входят в голубую бухту многопалубные гиганты-теплоходы под флагами ближних и дальних государств. Звучит музыка. Туристы заполняют набережную. Иностранцы...
…Вот и эти двое. Они стоят у моря. Высокий седой старик и спутница. Опираются на свои трости, смотрятся немощными. Я прихватил два стула из летнего кафе и подал их старику и женщине:
- Setsen Sie, bitte, садитесь пожалуйста.
- Danke, спасибо, - ответил старик. Садясь на стул, пронизывающе глянув на меня своими голубыми арийскими глазами...

Виктор Нечволод,
военный пенсионер,
полковник медицинской
службы в отставке.
г. Владимир.