Путаница

Жили-то весело. И как бы даже беззаботно. Хотя у каждого в отдельности бывало всякое: то не хватало денег, то - любви, мы уставали от работы, переживали болезни и смерть близких. Но общее от того времени впечатление - с высоты прожитых лет - приподнято-веселое. Мы умели дружить, с огоньком трудиться, растили детей в интернациональном духе и сами порой не знали национальной принадлежности своих коллег и друзей: а зачем? Старшее поколение владимирцев меня поймет, а младшее - будет хорошо, если задумается.
Жила я в молодые годы в Таджикистане, одной из союзных республик нашей, как тогда говорили, необъятной страны. Работала в комсомольской газете. Это были самые счастливые годы моей жизни, как и не было лучшей работы. Коллектив был у нас дружный, в основном - парни, исключительно талантливые, выдавали материалы - только ах! Кстати, в советское время партийности всей прессы молодежка могла себе позволить некоторую вольность в суждениях о происходящих событиях и в оценках жизненных ситуаций и коллизий. Иногда, правда, получали по первое число - от вышестоящих партийных органов. Бывало затаскают… Но все как-то обходилось, времена были все-таки уже другие - не 37-й год. Наш художник (была такая должность в редакциях) и одновременно ответсекретарь газеты Миша Белан (владимирцы хорошо знают Михаила Васильевича, двадцать лет назад переехавшего в наш город) рисовал на коллег дружеские шаржи. В свободное время мы все вместе выпускали редакционные сатирические листки, справляли праздники, выезжали семьями из города - на два-три дня, с палатками и спальниками.
Чем еще отличалась молодежка от партийных газет - в ней часто обновлялся коллектив. Это и понятно: комсомольский век недолог. Взрослея, журналисты уходили во «взрослую» печать: партийную, отраслевую. Или в литературу, у кого были особые на то способности. Но была в этих переходах одна закавыка: в партийной печати ты обязан быть членом КПСС. А вступить легче из комсомола. Поэтому все, кто рвался в генералы, стремились не упустить шанс, пока молодой.
В нашей редакции особо рвущихся не было, хотя членов партии в коллективе - раз, два и обчелся: редактор, его заместитель, парторг… А ряды, по негласной установке, надо пополнять, что было постоянной головной болью секретаря партийной организации. В нашей «Комсомолке» эту выборную должность многие годы занимала Соня Шаркаева. Это ее прерогативой было соблазнять, уговаривать да еще анкеты доставать в райкоме: с интеллигенцией тогда было туго - партия ведь была рабочих и крестьян, им и анкеты в руки. А если останутся, интеллигентам достанутся. Тут не так было все просто.
В общем, стала Соня меня уговаривать. Сначала затянула в университет марксизма-ленинизма. Не знаю, как удалось ей записать меня, беспартийную, в это исключительно партийное учебное заведение, но я особо не сопротивлялась: любые знания лишними не бывают. Тем более факультет мы выбрали заманчивый - этики и эстетики.
И вдруг, совершенно неожиданно, Софья Хамидуловна (правда, по отчеству ее никто не звал, не принято это было в молодежной газете) «выбила» сразу аж две анкеты. Тут уж она на меня насела: заполняй, мол, и все тут. Ладно, я не сопротивлялась. А кто второй-то? Парни наши - ни в какую: кому вроде еще рано, кто не грезит о карьере… Остановилась она на Валере Тальвике, года два-три назад приехавшем к нам из Орла. Это был молодой способный журналист, несмотря на техническое образование, великолепно владевший словом, обладавший образным мышлением и чувством такта. Его, по-моему, она уговорила легко: человек он был покладистый вообще, ну а если женщина просит… А уж как это умела Соня - просто талант.
Коротко скажу о процедуре приема кандидатом в члены КПСС. Сначала, до официальной процедуры, нужно было сходить на собеседование с третьим секретарем райкома партии, ведающим идеологией. К нему мы и направили свои стопы. Только вернее - к ней, ибо, по устоявшемуся негласному партийному закону, третьим секретарем - в ЦК ли, в горкоме или райкоме партии - должна была быть женщина, причем в союзных республиках - обязательно титульной национальности. То есть в Таджикистане это - таджичка.
Встретила нас красивая, очень представительная дама, пригласила присесть к ее столу. Беседа была непринужденной, похожей на доверительную. Поэтому ближе к ее завершению секретарь райкома, как бы смущаясь, испросила у нас разрешения задать нескромный вопрос: «Скажите, вы муж и жена? У меня это впервые, когда супруги из одной организации вместе в партию вступают».
Дальше была немая пауза. Мы с Валерой переглянулись, но, как партизаны, продолжали молчать. Секретарь, видно, поняла наше молчание по-своему и решила прервать затянувшуюся паузу, будто оправдываясь: «А я сразу поняла - у вас фамилии одинаковые…».
Тут уж нам сказать действительно было нечего. Но конечно: он - Тальвик, эстонец, я - Липанс, фамилия латышская, по мужу. И только выйдя на улицу, мы с Валерой покатились со смеху. Но я эту женщину не осуждала, даже понимала. Мы, помню, в школе тоже путали прибалтийские республики, а они - азиатские. Наша же партийно-руководящая дама, быть может, школу в каком-нибудь кишлаке закончила и географию у них плохо преподавали. Ну, глянула она мельком в анкеты перед нашим визитом: фамилии - язык сломаешь, их с налету не запомнишь. А в ходе беседы они и вовсе подзабылись, помнилось только, что прибалтийские. И вроде - одинаковые… Только все после этого стали звать меня «партийной женой Тальвика».
Сейчас семья Тальвиков живет здесь, в поселке Оргтруд. Когда мы, бывшие душанбинцы, собираемся вместе, Лиля, вдова Валеры, нередко вспоминает эту мою «партийную» кличку.