Время от времени я заглядываю в детство, юность, зрелость, свой нынешний возраст, перебирая цветные огоньки минувших встреч и воспо-минаний. Марк Фурман
Однажды у Михаила СветловаДавно, где-то в семидесятых, я познакомился с режиссером «Мосфильма» Александром Светловым. Вскоре у нас созрел проект создания художественного фильма, к слову ‑ так и не осуществленный. Это как раз из тех случаев, когда мечты, творческие порывы разбиваются о суровую реальность. Но тут речь пойдет вовсе не о фильме и несбывшихся надеждах.
Пронзительно холодным в тот год январем с черновым вариантом сценария я приехал в Москву. С вокзала звоню Светлову.
- Мы с оператором ждем вас, - отвечает Александр Михайлович. ‑ Мой дом найти легко, он напротив Центрального телеграфа на Горького. С фасада вас поприветствует самый большой в Москве градусник.
Термометр, известный всей столице, беспристрастно сообщил, что погодка под стать сибирской: мороз эдак слегка за тридцать. Сворачиваю во двор к нужному подъезду, и вот я в теплой московской квартире, показавшейся озябшему провинциалу поистине маленьким оазисом. В ней просторно, не меньше пяти-шести комнат, основательная, красного дерева мебель, высоченные далекие потолки. Пока мать Светлова, стройная царственная грузинка, с неподвластным возрасту смуглым одухотворенным лицом, сервирует стол, знакомлюсь с оператором Виктором Шейнисом. тут же режиссер предлагает осмотреть квартиру.
- Но прежде, чай, надо бы перекусить, - с истинно кавказским гостеприимством настаивает хозяйка. ‑ Сандрик (следует обращение к сыну), разве не заметно, что наш владимирский гость основательно промерз.
После часового застолья с превосходным марочным «Цинандали» последовала продолжительная деловая беседа с профессионалами кино. Время прошло быстро, и осмотр - замечу, весьма любопытной квартиры с массой редких вещей, старинными картинами, большой библиотекой, прочими раритетами - как-то отодвинулся на задний план. Я уже собрался уходить, как неожиданно, из-за какой-то мелочи, разыскиваемой режиссером, оказался в дальней из комнат. Все стены ее были увешаны десятками фотографий поэта Михаила Светлова. Михаил Аркадьевич в молодости, зрелости, с известными людьми, в кругу писателей, артистов. Тут же шкаф с его книгами, сборниками стихов, изданных за рубежом. Впечатление такое, что попал в музей, посвященный замечательному поэту.
- Так вы почитатель Светлова? ‑ обращаюсь к режиссеру. ‑ Я тоже очень люблю его поэзию…
- Сандрик просто его сын, - с легкой иронией замечает Шейнис. ‑ Разве вы не заметили на фасаде мемориальную доску, посвященную Михаилу Аркадьевичу?
Так вот я куда попал! Не без смущения, ссылаясь на спешку и мороз, неожиданно задаю вопрос режиссеру:
- А не тот ли вы Шурик, который в детстве выпил бутылочку чернил?
Шурик, которому уже далеко за сорок, смеется.
- Было дело, факт сей, благодаря папе, общеизвестный.
Вот как описал этот курьез сам Михаил Светлов: «Однажды я вернулся домой и застал родных в полной панике. Судорожные звонки в «неотложку»: Шурик выпил чернила. «Ты действительно выпил чернила?» ‑ спросил я. Шурик торжествующе показал свой фиолетовый язык.
«Глупо, - сказал я, - если пьешь чернила, надо закусывать промокашкой».
С тех пор прошло много лет ‑ и Шурик ни разу не пил чернил…».
Потом, уже на улице, на видном месте я узрел мраморную доску с чеканным профилем Светлова. Мороз, если верить раритетному градуснику, усилился, крепчал, но я не чувствовал холода. И по сей день считаю, что мне по-крупному повезло: так я неожиданно оказался в квартире замечательного поэта и узрел легендарного Шурика, о любви которого к чернилам знают немногие.
Наш Мио и его лекарство
Солнечным апрельским днем, до полудня, непривычно рано, возвращаюсь с дачи в деревне. Настроение на нуле, и не без причины. Ведь еще с рассвета, с незавершенной упрямой рукописью я отбыл в свои «Пенаты», надеясь в выходные ударно поработать.
На даче с трудом открыл неподдающийся после влажной зимы проржавевший замок, вошел на веранду. Все, как и осталось с поздней осени, на месте, стало быть, никто из чужаков в доме не побывал. Прикидываю - удача, и немалая: в прежние года сюда четыре раза забирались непрошенные гости. И поскольку брать, прихватизировать нечего, отрывались, гадили на полную катушку. На сей раз, значит, пронесло…
Со светлым чувством встречи с домом после зимней разлуки, когда солнце ласково пригревает спину, открываю дверь в комнату. А там… Обвалившийся потолок, с которого свисают рваные провода, полумрак и пыльное марево. От увиденного застываю в немой позе. Оказалось, из-за сырости и ветхости переломилась толщиной около полуметра центральная балка, следом рухнул потолок. Два щербатых конца деревянной балки, подобно кариозным зубам у открывшего рот запущенного пациента, обращены к крыше. Наверху, сквозь дыру рядом с покосившейся печной трубой - главной причиной катастрофы, проглядывает безоблачное голубое небо.
Когда произошло осмысление свершившегося, решаю немедля возвращаться во Владимир. Стресс, он и есть стресс. А тут фактически полный облом… И хотя соседняя комната в порядке, желания что-то делать, тем более писать, читать, как не бывало.
Вот так в прострации возвращаюсь во Владимир. По дороге домой решаю заглянуть в книжный, есть у меня свое средство спасения. Бывает, хорошая книга действует лучше любого лекарства, особенно в таких чисто жизненных ситуациях.
Но до магазина «Библиосфера» я не дошел. Буквально у входа меня перехватил Володя Миодушевский, главный режиссер владимирского кукольного театра.
Несколько слов о Миодушевском для непосвященного читателя, хотя в нашем белокаменном его знают все ‑ от трехлетних карапузов до влиятельных областных чиновников. Внешне внушительного, с колоритной основательной фигурой и окладистой бородой, Владимира Георгиевича можно считать рыцарем многих качеств. Конечно, он прежде всего талантливый, отмеченный многими театральными премиями режиссер и актер, но еще и драматург, поэт, великолепный художник, приятный многочасовый собеседник, еt settera, еt settera…
- Иду к себе, через сорок минут репетиция, - сообщает режиссер. - Что-то ты хмурый с утра, - подмечает он. ‑ Заглянем, покажу парочку новых работ.
И хоть на душе муторно, поскольку театр рядом, не отказался. Служебным ходом поднимаемся на второй этаж, входим в кабинет Миодушевского. Бывать здесь удовольствие ‑ на стенах яркие солнечные полотна, Владимир Георгиевич пишет в основном пастелью, забавные куклы, масса сувениров и фотографий. И каждая картина, рисунок, словно законченное стихотворение. Герои живые, симпатичные, как и их хозяин. Во множестве добрые псины и грустные кошки, конечно же, кукольные сцены, дети, схожий с Айболитом доктор осматривает ребенка, яркие пейзажи и натюрморты, влюбленные…
Подметив мое не из лучших состояние и узнав о беде, хозяин щедро предлагает свое «лекарство»: «- Выбирай!» ‑ тут же раскладывая на столе с десяток репродукций. Глаза буквально ослеплены многоцветьем красок. Выбираю осенний сюжет с рощей, пламенеющей в желто-оранжевой листве, где в конце аллеи изображена хотя и известная, но от этого не менее привлекательная и безусловно чеховская «Дама с собачкой».
Миодушевский торопится, до репетиции остаются считанные минуты.
- Сию «Даму» непременно-с в рамку, - строго напутствует он. ‑ Они есть в соседнем книжном, спроси формат 40 на 30. Обещаешь?
И хотя в книжный идти уже расхотелось, наказ Миодушевского я исполнил. А как увидел «Даму» в рамке, почувствовал такое облегчение, словно не было деревенской катастрофы и рухнувшего потолка.
Солнце сияло уже по-другому. Я вез картину домой и постепенно отходил, выздоравливал. Так и по жизни: свет и тень часто идут рядом, иногда пересекаются, и ваше счастье, если свет перекроет тень.
Домский собор и пельмени
Когда-то мой друг и самобытный поэт, журналист районки из провинциального чувашского городка Шумерля Костя Кочетков, вернувшись из турпоездки в Ригу, написал блестяще откровенное двустишие: «Когда в соборе жмут ботинки, Тогда ни Баха и ни Глинки!».
Зачитав сей перл, сняв очки и хитровато сощурившись близорукими глазами, Костя пояснил:
- Это я о Домском соборе написал и купленных часом ранее новые ботинках. Представь, старик, лишь сняв кожаные оковы, я ощутил величие органа. Но концерт уже подошел к концу...
Рига - замечательный старинный город, и у меня о Домском свои воспоминания.
В чудесный майский день группа туристов из Владимира выехала из Юрмалы в Ригу для экскурсии по столице. Вначале заезжаем в Дом-музей латышского поэта Яниса Райниса. Представьте небольшой зеленый двор, дом с мезонином в глубине, перед ним цветочные клумбы, сверкают лаком изящные белоснежные скамейки, на которые и присесть страшновато. Слушая экскурсовода, его восхищение Райнисом - «нашим латышским Пушкиным»», замечаю, как двое парней направляются к скамейке, намереваясь нарушить ее хрупкую красоту для... откупоривания бутылки с пивом! Еще мгновение - и свершилось бы непоправимое, к счастью, успеваю остановить молодых вандалов.
Группа, в которой я был руководителем, в целом оказалась весьма разношерстной. Профсоюзные путевки в те далеко не худшие времена мог за сущие копейки, а то и бесплатно приобрести любой гражданин страны. Когда порядком уставшие от хождения по булыжным мостовым и осмотра достопримечательностей Риги мы направлялись в столовую на обед, я попросил водителя остановить автобус у Домского собора. И тут узнаю, что вскоре здесь должен состояться концерт известного органиста. В программе Бах, Моцарт, Гендель. Сообщив группе о редкой возможности побывать на концерте, попросил поторопиться с обедом.
Однако в столовой большие очереди, подъехало сразу несколько туристских автобусов. Есть, правда, десяток энтузиастов, согласившихся пожертвовать обедом и ограничиться сухим пайком (булочка, крутое яйцо, плавленый сырок ), но как быть с остальными? Провожу демократичный референдум: большинство предпочитает пообедать, да и меню куда как соблазнительное - пельмени! А вот и главный аргумент, высказанный некой уверенной особой:
- Время-то обеденное. А тут пельмени, как же мы без горячего?
Созревший раскол состоялся. Оставив автобус любителям пельменей, почитатели органа легкой трусцой добежали до собора. Концерт в Домском, сама атмосфера и аура величественного органа оказались настолько впечатляющими, что отложились в памяти тех, кто бросил вызов пельменям, на долгие годы.
И всякий раз, когда кто-то из окружающих, знакомых, да и я - грешный, под разными предлогами отказываемся от посещения музея, театра, примечательного концерта, встречи с интересным человеком, в моей памяти красным сигналом светофора всплывает короткая крылатая фраза:
- Время-то обеденное. А тут пельмени, как же мы без горячего?