Домой в этот день он вернулся раньше обычного. Красноватое солнце еще не опустилось за горизонт. Лучи его, скользнув сквозь стекла окон, окрасили комнату в нарядный и ласковый розовато-оранжевый цвет. На стене у стола, за которым он обычно работал по вечерам, замер отраженный гранью зеркала радужный зайчик.
Ломоносов любил закат. Вид озаренного солнцем неба трогал и волновал душу, смягчал сердце. Но сейчас он не замечал этой красоты. Глубокая складка перерезала лоб над переносицей.Ломоносов нетерпеливо расстегнул пуговицы камзола. Резким движением руки рванул парик. Уселся в кресло, подперев крупную лысоватую голову кулаком.
Тяжкая обида давила сердце. Он ждал всего, но не этой черной неблагодарности. Его, первого на земле русской ученого, знатока наук разных, первого стихотворца, коронованная немка росчерком пера повелела отставить от Академии. Подумать только, отставить от Академии, с которой связана вся его жизнь, десятки, да где десятки - сотни, многие сотни надежд, замыслов. А за что? За то, что он больше других радел об умножении наук российских? Больше других претерпел для них?
Радужный зайчик исчез со стены. В комнату незаметно вползли сумерки. Ломоносов не зажигал огня. В наступившей полутьме легче думалось, спокойнее текла мысль. Перед внутренним взором вставали эпизоды нелегкой жизни. Вспомнились далекие годы детства. И почему-то прежде других встало перед ним злое лицо мачехи Орины. «Это она всегда старалась произвести гнев в отце моем, ябедничая, что я-де сижу попустому, за книжками». Вспомнилось, как приходилось обманывать мачеху, прятаться с арифметикой Магницкого или другой какой книгой в укромном местечке и читать, читать, дрожа от стужи.
Отец, видя в единственном сыне своего наследника, хотел, чтобы Михайла взял в свои руки нажитое потом и кровью хозяйство. Хорошие тамошние люди своих дочерей за него выдать предлагали. Но увела Михайлу из-под родительского крова неуемная жажда знаний.
Быстро летят годы. Ох, быстро. Вот уже он, Михайла Ломоносов, выдав себя за дворянского сына, учится в Спасских школах. Несладко тогда пришлось. Имея один алтын в день жалованья, нельзя было покупать на пропитание в день больше как на денежку хлеба и на денежку кваса. Да больнее голода было то, что школьники, малые ребята, пальцами на него показывали: смотри-де, какой болван в двадцать лет пришел латыни учиться!
По губам Ломоносова скользнула легкая усмешка. Представилось: ходит здоровенный верзила среди недорослей. И то сказать: ростом и силой природа-матушка не обидела. Да слава богу и умом тоже. Профессор Вольф в Марбурге, куда он вместе с Виноградовым и Раузером послан был Академией на выучку, говаривал по-немецки: «У тебя умная голова, Михель, светлая голова». И удивлялся.
Злые языки там, в Европе, слухи распускали, что русские только в военной храбрости сильны, а к познанию высоких наук не способны. Ан не вышло, уж показали сыны российские, что могут они с чужеземцами в рассуждении высоких знаний состязаться. А то ли еще впереди будет, когда умножится у нас число Платонов и Невтонов. Завидовать будет Европа развитию наук российских, шапку с благоговением снимать перед ними. Да и сейчас уже на науку российскую поглядывать начинают. Леонард Эйлер, математик весьма добрый, не раз ему хвалебные письма присылал. А шведская академия избрала его, Ломоносова, почетным членом.
Сердце снова кольнула обида: «Шведы признают, а свои от Академии отставляют». Все это козни супротивников, а их у него немало. И при дворе, и в святейшем синоде, и особливо в самой Академии. И все потому, что за общую пользу, за утверждение наук в Отечестве и против родного отца восстать за грех не ставил, а не только против чужеземных и доморощенных карьеристов, кои более о своих карманах, чем о развитии наук, пекутся.
А у него, у Михайлы Ломоносова, крестьянского сына, душа чиста, ум корыстью не запачкан. Все помыслы всегда были о развитии наук, о прибавлении к старым знаниям новых. И слава богу не стыдно людям в глаза смотреть. Один список трудов займет лист зело добрый. И в физике, и в химии, и в горном деле знатно поработал, и историю российскую не забыл, и географию. И в поэзию российскую лепту внес изрядную. А сколько времени и сил стеклянному художеству отдал. Разве все перечтешь? Найдется ли кто в Академии, кто заменить его сможет? Нет и нет! Это Ломоносов знал точно. И, может быть, впервые за этот трудный день появилось в его душе гордое чувство человека, знающего себе цену. «Академию можно отставить от Ломоносова, но Ломоносова отставить от Академии нельзя», - произнес он вслух. И сразу стало легче.
Ломоносов встал и подошел к окну. Ночь лежала над Петербургом. Темное небо было усыпано звездами.
- Открылась бездна, звезд полна, Звездам числа нет, бездне - дна, - вполголоса продекламировал он.
Великий мир, таинственный и не познанный еще человеком, открывался перед ним. Немало ночей провел он у зрительной трубы, глядя в небо, на далекие светила. Но хотелось глядеть снова и снова, проникнуть умом в тайны мироздания. Ему, Ломоносову, посчастливилось открыть на самой яркой планете - Венере - атмосферу. Но есть ли там жизнь? Сможет ли человек поднять таинственную завесу?
Зрелище звездного неба успокоило Ломоносова. Думалось: сколь мелки наши земные дрязги в сравнении с этой необозримостью мира, на познание которого нужно затратить еще столько усилий.
Ломоносов почувствовал, что приходит то радостное сердцу ученого настроение, когда ум его как бы летает над бездной фактов, явлений, схватывает главное, когда он подобен яркому лучу, вольно пронизывающему толщу мрака, а не немощному, истощенному долгой и тяжкой дорогой путнику. Захотелось труда, истинным рыцарем которого он был всю жизнь, утомительной, но плодотворной работы на общее благо. Ибо только в таком труде - счастье человека. Только в труде для будущих поколений. Ломоносов зажег свечи в медных литых подсвечниках. Привычным движением руки пододвинул стопку бумаги. Задумался. Глаза его уперлись в слегка колеблющееся желтоватое пламя свечи. Но он уже не замечал его. Быстрокрылая мысль увела Ломоносова от суетных, преходящих печалей на любимые его сердцу дороги творческих исканий, на узкие и запутанные тропки, ведущие к неведомому, которое он, ученый, должен раскрыть людям.