Еще один Тихон Хренников

В честь векового юбилея выдающегося советского композитора в Центре классической музыки состоялось «Приношение Тихону Хренникову» - концерт, организованный усилиями правнука и тезки, тоже Тихона Хренникова, тоже композитора. 25-летний выпускник Московской консерватории, победитель Международного конкурса композиторов имени Хачатуряна привез во Владимир две сюиты, созданные им по мотивам балетов Хренникова-старшего «Наполеон Бонапарт» и «Капитанская дочка» и дал интервью «ВВ».
- Пока еще свежи впечатления, как вам нравится интерпретация вашей музыки владимирским оркестром?
- Вы знаете, очень хорошо! Мне вообще само звучание оркестра понравилось. У вас замечательный оркестр, это здорово. Удивили!
- Каким образом Владимир попал в цикл юбилейных мероприятий?
- Со мной связались через социальную сеть и предложили выступить здесь. Я с удовольствием принял приглашение, потому что стараюсь пропагандировать творчество прадеда, когда есть такая возможность. В юбилейных концертах звучат две сюиты, написанные мною по его балетам. Их с радостью согласились играть в Ярославле, Липецке, Белгороде, Самаре, вот теперь во Владимире. И только в Москве отказались. Там попросили то, что «пипл хавает»: песни.
- Вас назвали в честь прадеда в надежде, что вы пойдете по его стопам?
- Нет, наверное, потому что музыкой меня никто не заставлял заниматься, к стулу не привязывали. В раннем детстве я учился игре на фортепиано для общего развития год-полтора, но еще играл в теннис, потом пошел в школу, а музыку оставил.
- И как же гены дали о себе знать?
- Пианино у меня в комнате так с тех пор и стояло. Лет в 10, когда я уже и теннисом перестал заниматься, я начал подходить к инструменту и что-то наигрывать. Папа услышал, подошел, спрашивает: «Нравится?». Я имел неосторожность сказать, что нравится. Тогда мне нашли педагога, что у меня поначалу особого энтузиазма не вызвало. Но, к счастью, в 13 лет я попал в класс Александра Ашотовича Мдоянца. Он выстроил программу так, что она меня сильно увлекла. Каждое следующее произведение было сложнее и интереснее предыдущего. Я помню: сдавал ему одно, тут же бежал домой, брал ноты следующего, разбирал и «кайфовал». Прадедушка тогда еще относился к моим занятиям скептически: «Ну, занимается ‑ пусть занимается. Его право». А в 15 лет в 10 классе, когда я определялся с профессией, решил, что точно пойду в музыку. Два года подтягивал сольфеджио и в 16 поступил в «Мерзляковку» (Академический музыкальный колледж при Московской консерватории. ‑ Прим. авт.) на теоретическое отделение. Училище я закончил за три года, совместив два последних курса. А первые пьески начал сочинять за полгода до поступления. Просто сидел, импровизировал - одна получилась, вторая, третья...
- В какой момент прадед начал ваш талант всерьез воспринимать?
- Когда я написал пьесы три-четыре. Дедушка тогда преподавал в консерватории, и к нему приходили ученики, показывали свои сочинения. Однажды и я вместе с ними пришел. Он послушал меня вместе со своими коллегами, и они приняли решение, что надо поступать.
Я, когда учился, жил у него. Виделись с ним каждый день, поэтому все свои сочинения я ему первому приносил. Он слушал, говорил: «Здесь хорошо, а вот над этим моментом надо еще подумать», но не подсказывал, как некоторые педагоги, которые все зачеркивают и правильные ноты своей рукой вписывают. И это очень хорошо. Но моя первая фортепианная соната ему нравилась.
- Заветы какие-то он вам передал композиторские?
- Ну какие заветы? Сиди работай. Вот и все. Трудись как проклятый.
- Каким он был дома?
- В 90-е, когда мы к ним приезжали, прадедушка всегда был очень занят. Он тогда написал «Капитанскую дочку», «Наполеона Бонапарта». С 1992 года он очень много работал - у него время освободилось от Союза композиторов. В детстве для меня он был просто прадедушка, я знал, конечно, что он композитор, но не более того. И только когда я поступил в училище, понял, насколько прадед известен. Его все знали, оказывается! Для меня это было открытием.
- То есть в семье не было культа личности?
- Нет, конечно, тем более родители у меня - не музыканты.
- И как вам живется с его именем? Не мешает ли это обретению собственного лица в творчестве?
- Здесь две стороны, как у любой медали. В учебе для меня планка ставилась выше, потому что ждали большего, и я стремился расти. А вот отношение людей разное, несмотря на то, что что он всю жизнь всем помогал. На первом курсе я просто бился за него на форумах в Интернете, с пеной у рта доказывал всем про 1948 год. Прадед ведь мне все рассказывал: что доклад тот он был вынужден прочитать по поручению Сталина, что Прокофьева и Шостаковича он безмерно уважал, с Хачатуряном дружил всю жизнь и даже хоронил его. Дед ведь никому не говорил при жизни, кто на самом деле написал этот доклад, а знал всех. Потом я понял, что это можно объяснить одному, другому, третьему, а массу переубедить сложно. На самом деле время все расставляет на свои места. Сейчас уже архивы открываются... Я посвятил прадеду виолончельную пьесу «Все не вечно».